Бондаж.ру. Материалы о бондаже, доминировании, подчинении, садизме, мазохизме и фетишизме. Статьи по теории и практике БДСМ, библиотека, галереи, юмор, ссылки, форумы, открытки, обои и игры он-лайн
Главная
Теория
Практика
Атрибутика
Медицина
Литература
Публицистика
Право
Галерея
Кино
Музыка
Мода и дизайн
Развлечения
Обои
О сайте

Коллекционер

    Каждый раз, когда она принимала ванну, я снова забирал досками окно. Мне не хотелось оставлять окно постоянно забранным. Все проходило нормально. Как-то, было уже очень поздно (одиннадцать), я отклеил пластырь сразу, как она вошла. Было очень ветрено, прямо настоящая буря. Когда мы спустились в гостиную (я перестал называть эту комнату залой, уж очень она меня дразнила за это), ей захотелось там побыть немного, руки у нее были связаны, так что ничего такого не могло случиться; я включил электрокамин (она мне говорила, что искусственный огонь в камине - верх безвкусицы, надо, чтоб настоящие поленья и настоящий огонь, как я потом и сделал). Мы посидели немного, она - на ковре перед камином, сушила волосы, а я просто смотрел на нее. На ней были свободные брюки - я их купил, и она выглядела очень привлекательно, вся в черном, только маленький красный шарфик, и волосы распущены. Перед тем как их вымыть, она целый день ходила с двумя косами; самое большое удовольствие для меня было каждый день смотреть, какую она прическу сделает. И вот она сидела у огня с распущенными волосами, а я это больше всего любил.
    Через некоторое время она поднялась и стала ходить по комнате. Движения какие-то беспокойные. И только одно слово произносит: "Ску-ука". Снова и снова повторяет. И так странно это слово звучит, и ветер за окном воет и всякое такое.
    Вдруг остановилась передо мной:
    - Развеселите меня. Сделайте что-нибудь.
    Что сделать, - спрашиваю, - может, поснимать вас?
    Но она не хотела фотографироваться.
    - Не знаю. Ну, спойте, станцуйте что-нибудь.
    Что-нибудь придумайте.
    Я не умею петь. И танцевать не умею.
    - Ну, анекдот расскажите. Какой знаете.
    Не знаю никаких анекдотов, говорю.
    И правда, ни одного не мог вспомнить.
    - Ну, должны же вы знать какие-то анекдоты. Я думала, все мужчины вечно рассказывают друг другу сальные анекдоты.
    Даже если бы знал, вам не стал бы рассказывать.
    - Почему же?
    Они только для мужчин.
    - А о чем, по-вашему, женщины меж собой разговаривают? Могу поспорить, я знаю больше анекдотов, чем вы.
    Ничего удивительного, говорю.
    - О Господи, вы - как ртутный шарик. Никак не поймать.
    Отошла от меня и вдруг схватила с кресла подушку, повернулась, поддала ее ногой и - в меня. Ну, я, конечно, удивился, встал с дивана, а она - еще одну, И еще, только промахнулась, сшибла с маленького столика медный чайник.
    Эй, полегче, говорю.
    - Двигайся, двигайся, о черепаха! (Я думаю, это она из какой-нибудь книжки процитировала.) - Ну, потом стащила с каминной полки фаянсовый кувшин и бросила мне. Мне кажется, она крикнула: "Лови!" - но я не успел, и он разбился о стену.
    Потише, говорю.
    Но она и второй швырнула. И смеется, смеется. В ней не было тогда никакой злобы, казалось, она просто расшалилась, как ребенок. На стене около окна висела красивая тарелка, зеленая, и на ней - дом деревенский, рельефом. Она и ее стянула со стены и разбила на мелкие кусочки. Не знаю почему, только мне эта тарелка очень нравилась и неприятно было, что она ее разбила. Ну, я крикнул, очень резко, по-настоящему зло:
    - А ну прекратить!
    А она только руки к лицу подняла, нос мне состроила и язык высунула, грубо так. Прямо как уличный мальчишка.
    Я говорю, как вам не стыдно?
    А она передразнивает: "Как вам не стыдно?"
    Потом говорит:
    - Пожалуйста, отойдите на эту сторону комнаты, а то мне не добраться до тех красивых тарелок, что за вами. - Рядом с дверью на стене висели еще две. - Или, может, вы их сами разобьете?
    Я говорю, ну ладно, прекратите, хватит уже.
    А она вдруг бросилась между мной и диваном и прямо к этим тарелкам. Я встал перед ней, спиной к двери, а она наклонилась и попробовала проскочить у меня под рукой, ну, мне удалось схватить ее за локоть.
    Тут у нее настроение вдруг резко изменилось.
    И она спокойно так говорит:
    - Уберите руки.
    Ну, я, конечно, не послушался, подумал, может, она все еще балуется. Но тут она еще раз сказала: "Уберите руки", да злым таким голосом, что я сразу ее отпустил. Она отошла и снова села у камина.
    Немного погодя говорит:
    - Принесите щетку, я подмету.
    Я сделаю это сам, завтра.
    - Я хочу здесь прибрать. - Таким это барским тоном, прямо что твоя леди высокородная.
    Я сам.
    - Это все из-за вас.
    Конечно.
    - Вы представляете собой совершеннейший пример мещанской глупости. В жизни ничего подобного не встречала.
    В самом деле?
    - Да, в самом деле. Вы презираете тех, кто принадлежит к высшим кругам, за их снобизм, за высокомерный тон, за напыщенные манеры, верно ведь? А что вы им противопоставляете? Мелкое тщеславие, любование собой, тем, что не позволяете себе неприличных мыслей, неприличных поступков, неприличного поведения. А вы знаете, что все великое в истории искусства, все прекрасное в жизни фактически либо оказывается тем, что вы считаете неприличным, либо рождено чувствами, с вашей точки зрения совершенно неприличными? Страстью, любовью, ненавистью, истиной. Вам это известно?
    Не понимаю, о чем вы тут толкуете.
    - Да все вы прекрасно понимаете! Зачем вы постоянно повторяете эти дурацкие слова: неприлично, прилично, правильно, неправильно, должно, не должно? Почему вас все время тревожит, прилично это или неприлично? Вы - словно несчастная старая дева, которая полагает, что супружество - это непотребство и что все на свете - непотребство, кроме чашки слабого чая в душной комнате, забитой старой, пыльной мебелью. Отчего вы лишаете жизни саму жизнь? Губите все прекрасное?
    У меня никогда не было ваших возможностей. Вот отчего.
    - Вы же можете измениться, вы молоды, у вас теперь есть деньги. Вы можете учиться. А вы что сделали? У вас была мечта, мелкая, маленькая, такие мечты, наверное, бывают у мальчишек, которые занимаются мелким детским грехом по ночам, а теперь вы из кожи вон лезете, стараясь вести себя со мной прилично, только чтобы скрыть от самого себя, что мое пребывание здесь отвратительно, отвратительно, отвратительно...
    Вдруг она замолчала. Потом говорит:
    - Бесполезно. Вам это все что китайская грамота.
    Я понял, говорю, мне не хватает образованности.
    Она - чуть не криком:
    - Что за тупость! Прямо извращенность какая-то. У вас же есть деньги, и, кстати говоря, вы вовсе не глупы, вы могли бы стать кем угодно. Только вам надо стряхнуть с себя прошлое. Убить в себе воспоминания О тетушке, о доме, где раньше жили, о людях, вас окружающих. Уйти от их влияния. Стать другим человеком.
    Лицо ко мне подняла и смотрит сердито, будто все это так просто сделать, да я не хочу.
    Ничего себе задачка, говорю.
    - Смотрите, вот что можно было бы сделать. Вы могли бы... Могли бы коллекционировать картины. Я бы вам помогла, говорила бы, что и где искать, познакомила бы с людьми, которые рассказали бы вам о том, как собирают произведения искусства. Подумайте, сколько бедных художников нуждаются в вашей помощи. Вы могли бы их спасать, а не уничтожать несчастных бабочек, как какой-нибудь глупый мальчишка. Бабочек коллекционируют и очень умные люди.
    - Умные... Что в этом толку? А вот можно ли назвать их людьми?
    Что вы этим хотите сказать? - спрашиваю.
    - Если вы сами не понимаете, как я могу вам объяснить.
    Потом говорит:
    - Как-то так получается, что каждый наш разговор кончается поучениями; я начинаю назидать, говорить свысока. Вы всегда ухитряетесь сползти на ступеньку ниже той, на которую шагнула я.
    Она иногда вот так меня отчитывала. Конечно, я прощал ей, хотя в тот момент было очень неприятно. Ей нужно было, чтоб я стал совсем другим человеком, я таким в жизни не смог бы стать. Ну вот, например, после того, как она сказала, что я мог бы коллекционировать картины, я всю ночь об этом думал; представлял, как я коллекционирую картины, и у меня огромный дом, и по стенам висят знаменитые картины, и люди приходят на них посмотреть. И Миранда, конечно, тоже тут. Но все время, пока об этом думал, знал, что это пустые мечты, что никогда я не стану коллекционировать ничего, кроме бабочек. Картины, они ведь для меня ничего не значат. Я бы их коллекционировал не потому, что мне этого хочется, так что и смысла не было бы этим заниматься. Вот этого ей было не понять.

    Она еще сделала несколько моих портретов, очень неплохих, только в них было что-то такое, что мне не нравилось; она уже теперь не старалась придать рисункам внешнее сходство, передать какие-то приятные черты, а больше пыталась, как она говорила, передать характер, так что иногда изображала меня с таким острым носом, что любого мог проткнуть, или рот делала узким и противным, я хочу сказать, хуже даже, чем на самом деле. Я-то знаю, что я не красавчик. Я и думать боялся, что четыре недели подходят к концу, не знал, что же дальше, что может случиться, просто думал, ну, поспорит она, позлится, но я заставлю ее остаться еще на четыре недели; ну, я хочу сказать, я думал, все-таки она в моей власти, будет делать то, что я хочу. Просто жил изо дня в день, не планировал. Просто ждал. Даже был вроде готов, что вот-вот полицейские появятся. Как-то ночью мне приснился ужасный сон, вроде они пришли и я должен ее убить, прежде чем они в комнату войдут. Казалось, это мой долг, я его должен выполнить, а у меня вместо оружия только диванная подушка. Я ее бью, бью подушкой, а она все смеется. Тогда я прыгнул на нее и раздавил, а она затихла, а когда подушку поднял, она опять засмеялась, вроде только притворялась мертвой. Проснулся весь мокрый от пота, это в первый раз мне приснилось, что я кого-то убивал.

© Джон Фаулз. Материал из "Tris`s Archives"