Бондаж.ру. Материалы о бондаже, доминировании, подчинении, садизме, мазохизме и фетишизме. Статьи по теории и практике БДСМ, библиотека, галереи, юмор, ссылки, форумы, открытки, обои и игры он-лайн
Главная
Теория
Практика
Атрибутика
Медицина
Литература
Публицистика
Право
Галерея
Кино
Музыка
Мода и дизайн
Развлечения
Обои
О сайте

11 минут (отрывки)

   - Думаю, ты уже годишься для следующего шага. Есть тут один особый клиент, который всегда осведомляется о тебе. Я отвечал, что у тебя, мол, еще опыта мало, и он мне верил. Но, пожалуй, пришло время попробовать.
   В дверях появился мужчина - на вид помоложе, чем Ральф Харт, красивый, черноволосый, с улыбкой, открывавшей превосходные зубы. На нем был костюм, какой любят носить китайцы, - не пиджак, а нечто вроде тужурки с высоким воротом, из-под которого выглядывала безупречной белизны рубашка. Он подошел к стойке бара, переглянулся с Миланом, а потом направился к ней:
   - Позвольте вас угостить.
   Повинуясь кивку Милана, Мария пригласила его сесть рядом. Заказала свой фруктовый коктейль, стала ожидать приглашения на танец.
   - Меня зовут Теренс, - представился клиент. - Я работаю в британской фирме, выпускающий CD. Говорю это, потому что знаю: я пришел туда, где людям можно доверять. И надеюсь, это останется между нами.
   Мария по обыкновению что-то начала говорить про Бразилию, но он прервал ее: - Милан сказал: вы знаете, что мне нужно. Что вам нужно, пока не знаю. Но я пойму.
   Ритуал не был выполнен. Теренс заплатил по счету, взял ее за руку, они вышли, сели в такси, и там он протянул ей тысячу франков. На мгновение ей вспомнился тот араб, с которым она ужинала в ресторане, где все стены были увешаны полотнами знаменитых художников. С тех пор она ни разу не получала от клиента столько, и теперь это ее не обрадовало, а встревожило.
   Автомобиль остановился у входа в один из самых фешенебельных женевских отелей. Теренс поздоровался с портье и, отлично ориентируясь, повел ее в апартаменты - несколько соединенных между собой номеров с видом на реку. Он откупорил бутылку вина - вероятно, какого-то редкостного - и предложил ей бокал.
   Потягивая вино, Мария разглядывала клиента, гадая: что может быть нужно такому молодому, красивому, респектабельному господину от проститутки? Теренс говорил мало, потому и она по большей части молчала, пытаясь понять, какие прихоти "особого клиента" ей придется исполнить. Она понимала, что инициативу проявлять не следует, но, если уж так сложились обстоятельства, следует вести себя в соответствии с ними - в конце концов, не за каждую ночь получает она тысячу франков.
   - У нас есть время, - проговорил Теренс. - Времени сколько угодно. Захочешь - сможешь переночевать здесь.
   Марии вновь стало не по себе. Клиент не выглядел смущенным и говорил - не в пример многим другим - спокойно. Он знал, чего хочет: в прекрасном номере с видом на озеро в прекрасном городе зазвучала - не позже и не раньше, а когда надо - прекрасная музыка.
   Костюм был хорошо сшит и сидел как влитой; а стоявший в углу маленький чемодан свидетельствовал, что его владелец может себе позволить путешествия налегке или приехал в Женеву на одну ночь.
   - Нет, ночевать я буду дома, - ответила Мария.
   Сидевшего перед нею мужчину как подменили - исчезло учтивое выражение лица, в глазах появился холодный, ледяной блеск.
   - Сядь-ка вон туда, - произнес он, указывая на кресло рядом с маленьким письменным столом.
   Это был приказ, настоящий приказ! Мария подчинилась и, как ни странно, собственная покорность подействовала на нее возбуждающе.
   - Сядь прямо! Не сутулься! Спину держи! Будешь горбиться - накажу!
   "Накажу"? Особый клиент! Она мгновенно поняла, что это значит, и, достав из сумочки тысячу франков, положила купюры на столешницу.
   - Я знаю, чего ты хочешь, - сказала она, глядя в самую глубину его льдисто-голубых глаз. - Но не расположена.
   Теренс увидел, что она не шутит, и стал прежним.
   - Выпей вина. Принуждать тебя я не собираюсь. Побудь еще немного или иди, если хочешь.
   Эти слова немного успокоили Марию.
   - Я работаю на хозяина, он меня защищает и мне доверяет, Пожалуйста, ничего с ним не обсуждай, - сказала она, причем ее голос не звучал умоляюще или жалобно: она просто вводила Теренса в курс дела.
   А он превратился в такого, каким был в "Копакабане" - клиент как клиент, не слишком нежен, не очень груб, и только, в отличие от всех прочих, точно знает, чего хочет. Казалось, он вышел из транса, перестал играть роль в так и не начавшемся спектакле.
   Что же - неужели уйти, так и не узнав, что такое "особый клиент"?
   - Чего же ты хочешь?
   - А ты не догадываешься? Боли. Страдания. И огромного наслаждения.
   "Боль и страдание плохо вяжутся с наслаждением", - подумала Мария, хотя ей отчаянно хотелось, чтобы одно было неотделимо от другого - и тогда горький жизненный опыт стал бы отрадным и светлым воспоминанием.
   Теренс взял ее за руки и подвел к окну: на противоположном берегу озера высилась колокольня собора: Мария вспомнила, что видела ее, проходя с Ральфом Хартом по Дороге Святого Иакова.
   - Видишь эту реку, это озеро, эти дома, этот храм? Пятьсот лет назад все это было примерно таким же, как сейчас.
   Вот только город был совершенно пуст: неизвестная болезнь свирепствовала в Европе, и никто не знал, отчего умирает такое множество людей. Ее стали называть моровой язвой, Божьей карой, постигшей мир за грехи населявших его.
   И тогда нашлись такие, кто решился пожертвовать собой ради остального человечества. Они выбрали то, чего больше всего боялись, - физическую боль. И стали днем и ночью ходить по этим мостам, улицам и площадям, хлеща себя бичами, стегая цепями. Они страдали во имя Божье и в страдании славили Бога. И вскоре поняли, что терзать свою плоть им приятнее, чем выпекать хлеб, пахать землю, кормить скотину. Боль доставляла уже не страдание, а наслаждение - поскольку они сознавали, что избавляют род людской от грехов. Боль превратилась в ликование, в ощущение полноты жизни, в блаженство.
   В глазах Теренса вновь возник угасший было на несколько минут холодный блеск. Он взял деньги, положенные Марией на стол, отсчитал от них 150 франков, спрятал их в карман, а остальное протянул ей.
   - Насчет хозяина не беспокойся. Это его комиссионные. Обещаю, что ничего ему не скажу. Можешь идти.
   Мария машинально взяла деньги. - Нет!
   Что это было - вино, араб в ресторане, женщина с печальной улыбкой, мысль о том, что она никогда больше не вернется в это проклятое место, страх любви, надвигавшейся на нее в обличье мужчины, письма к матери, где описывалась прекрасная жизнь и тысячи возможностей получить прекрасную работу, мальчик, спросивший, нет ли у нее лишней ручки, борьба с самой собой, чувство вины, любопытство, желание узнать, где находится последний предел, за который уже нельзя переступить, упущенные шансы, неосуществленные возможности? Другая Мария сидела здесь, она не преподносила подарки, а приносила себя в жертву.
   - Я больше не боюсь. Приступай. Если нужно, накажи меня за то, что я пыталась ослушаться. Я вела себя неправильно с тем, кто защищал меня и любил, я солгала ему, я предала его.

   Она вступила в игру. Она говорила то, что надо говорить в таких случаях.
   - На колени! - тихо и грозно произнес Теренс.
   Мария повиновалась. С ней никогда еще так не обращались, и она не знала, хорошо это или плохо, а всего лишь хотела пойти дальше: за все, что было сделано в жизни, она заслуживала того, чтобы ее унизили. Она стремительно выгрывалась в новую роль, становясь другой - совершенно неведомой женщиной.
   - Ты будешь наказана. Ты - никчемное существо, не знающее правил, понятия не имеющее о сексе, о жизни, о любви.
   И Теренс, произнося все это, словно раздваивался, превращаясь в двух разных людей: один спокойно объяснял правила, другой заставлял ее чувствовать себя самым ничтожным существом на свете.
   - Знаешь, зачем мне все это? Потому что нет на свете большего наслаждения, чем открыть кому-нибудь врата в мир неведомого. Лишить невинности - нет, не тело, а душу. Понимаешь?
   Она понимала.
   - Сегодня я еще разрешаю тебе спрашивать. Но в следующий раз, когда поднимется занавес в нашем театре, прервать начавшийся спектакль ты будешь не вправе. Он прервется, только если не совпадут наши души. Помни - это спектакль. Ты должна сыграть роль человека, стать которым тебе никогда не хватало отваги. Постепенно, мало-помалу ты поймешь, что этот человек - ты и есть, но до тех пор, пока не осознаешь это с предельной ясностью, тебе придется притворяться, играть, изображать.
   - А если я не смогу вынести боль?
   - Боли не существует. Есть лишь то, что превращается в таинственное наслаждение. В твоей роли есть такие слова: "О, почему ты так жесток?! За что ты терзаешь меня?! Остановись, я не выдержу". И потому, если хочешь избежать опасности... опусти голову и не смотри на меня!
   Мария, стоя на коленях, потупилась, уставившись в пол.
   - А чтобы избежать серьезного физического ущерба, мы будем применять кодовые слова. Если один из нас скажет - "желтый", это будет значить, что следует уменьшить накал. Скажет "красный" - остановиться немедленно.
   - "Один из нас"? - переспросила Мария.
   - Роли меняются. Одна не существует без другой. Никто не сможет унизить, пока не будет унижен сам.
   Какие ужасные слова - они донеслись из какого-то неведомого мира, темного, смрадного, гниющего. И, хотя от страха и возбуждения Марию била крупная дрожь, все равно она хотела идти вперед.
   Теренс с неожиданной лаской прикоснулся к ее голове.
   - Конец.
   Он попросил ее подняться - попросил без особенной сердечности, но и без той глухой враждебности, которая сквозила в его голосе прежде. Мария, все еще дрожа, встала, надела жакет. Теренс заметил ее состояние.
   - Выкури сигарету на дорожку.
   - Ничего ведь не было.
   - Да и не надо. Все начнет происходить у тебя в душе, и к следующей нашей встрече ты будешь готова.
   - Неужели все это стоит тысячу франков?
   Не отвечая, он тоже закурил. Они допили вино, дождались, когда стихнет чудесная мелодия, вместе насладились наступившей тишиной. Но вот настал миг произнести какие-то слова, и Мария сама удивилась тому, что сказала:
   - Не понимаю, почему мне хочется вываляться в этой грязи.
   - Тысяча франков.
   - Нет, дело не в этом.
   Теренс, судя по всему, остался доволен ее ответом.
   - Я и себя тоже спрашиваю. Маркиз де Сад утверждал, что человек может познать свою суть, лишь дойдя до последней черты. Для этого нам требуется все наше мужество - и только так мы учимся чему-то.
   Когда начальник унижает своего подчиненного или муж - жену, то это либо всего лишь трусость, либо попытка отомстить жизни. Эти люди не осмеливаются заглянуть вглубь своей души и потому никогда не узнают, откуда проистекает желание выпустить на волю дикого хищного зверя, и не поймут, что секс, боль, любовь ставят человека на грань человеческого.
   И лишь тот, кто побывал на этой грани, знает жизнь. Все прочее -просто времяпрепровождение, повторение одной и той же задачи. Не подойдя к краю, не заглянув в бездну, человек состарится и умрет, так и не узнав, что делал он в этом мире.

[...]
   ...открылась дверь и в "Копакабану" вошел англичанин Теренс, один из особых клиентов.
   Милан, стоявший за стойкой бара, явно обрадовался - бразильянка его не разочаровала. А Мария тотчас вспомнила слова, которые могли значить так много, а могли и не значить ровным счетом ничего: "боль, страдание и огромное наслаждение".
   - Я прилетел из Лондона специально, чтобы тебя повидать. Я много думал о тебе, - сказал Теренс.
   Мария улыбнулась, стараясь, чтобы ее улыбка не выглядела подбадривающей и обнадеживающей. Теренс снова, как тогда, не выполнил ритуал - не предложил ей ни выпить, ни потанцевать, а просто подсел за столик.
   - Когда учишь кого-то чему-нибудь, кое-что новое открываешь и для себя.
   - Я знаю, о чем ты говоришь, - ответила Мария, вспоминая Ральфа Харта и злясь на себя за это воспоминание. Перед ней - другой клиент, его надо обслужить и сделать все, чтобы он остался доволен.
   - Пойдем?
    Тысяча франков. Потаенная Вселенная. Взгляд Милана из-за стойки. Уверенность в том, что сможет в любой момент остановиться. Тот, другой мужчина, который пропал и глаз не кажет.
   - Ты торопишься? - спросила она.
   - Да нет... А что? - ответил Теренс.
   - А то, что я хочу выпить свой коктейль, потанцевать. И еще хочу, чтобы к моей профессии относились с уважением.
   Он заколебался было, но счел, что, в конце концов, это - часть спектакля, где один доминирует, другой подчиняется, а потом роли меняются. Он заказал ей коктейль, потанцевал, попросил вызвать такси и, пока ехали, вручил Марии деньги. Отель оказался тем же. Теренс, войдя, кивнул портье-итальянцу, как и в первый раз, и они поднялись в тот же самый номер с видом на реку.
   Теренс чиркнул спичкой, и Мария только теперь увидела десятки свечей, расставленных по всему номеру. Он начал зажигать их одну за другой.
   - Ну, что ты хочешь знать? Почему я такой? Почему ты, если не ошибаюсь, была в восторге от той ночи, которую мы провели вместе? Ты хочешь знать, почему ты - такая?
    - Нет, я просто подумала, что у нас в Бразилии говорят: одной спичкой больше трех свечей не зажигай - плохая примета. Но ты, видно, человек не суеверный?
   Теренс пропустил вопрос мимо ушей.
   - Ты - такая же, как я. И здесь находишься не ради тысячи франков, а потому что испытываешь чувство вины, зависимости, потому что страдаешь от своих комплексов и от неуверенности в себе. И это - ни хорошо, ни плохо: такова твоя природа.
   Он защелкал кнопками пульта, переключаясь с канала на канал, пока не остановился на программе новостей, где показывали беженцев, спасавшихся от войны.
   - Видишь? Тебе приходилось, наверное, смотреть передачи, где люди обсуждают свои личные проблемы на виду у всего мира? Ты видела газетные заголовки и обложки журналов? Мир получает наслаждение от страдания и боли. На первый взгляд - садизм, а на самом деле, если сообразить, что нам для счастья вовсе не нужно знать всего этого, а мы не отрываемся от зрелища чужой трагедии и порой страдаем из-за нее, - мазохизм.
   Он наполнил два фужера шампанским, выключил телевизор и снова начал зажигать свечи, пренебрегая бразильскими суевериями.
   - Повторяю: это - в природе человека, это его суть. С тех пор как нас изгнали из рая, мы или страдаем, или причиняем страдания другим, или наблюдаем за этими страданиями. И с этим не совладать.
   За окном послышались громовые раскаты - надвигалась большая гроза.
   - Не могу, - ответила Мария. - Мне кажется нелепым представлять себя твоей рабыней, а тебя - учителем и повелителем. Чтобы встретиться со страданием, не нужно никакого "театра" - жизнь предоставляет нам эту возможность чуть ли не на каждом шагу.
   Теренс тем временем зажег все свечи. Потом поставил одну из них на середину стола, налил шампанского, положил икры. Мария выпила залпом, думая о том, что тысяча франков уже лежит у нее в сумочке, и об этом человеке, который и притягивал ее, и пугал, и о том, как совладать с этим страхом. Она знала - ночь с Теренсом будет непохожа на все остальные.
   - Сядь.
   Он произнес это и нежно, и властно. Мария повиновалась, и волна жара прошла по всему ее телу; этот приказ ей уже приходилось исполнять, и она чувствовала себя теперь более уверенно.
   "Это - спектакль. Я играю роль".
   Как хорошо подчиняться приказам. Не надо ни о чем думать - надо только слушаться. Она жалобно попросила еще шампанского, но Теренс принес водки - она пьянила быстрей, раскрепощала сильней и больше подходила к икре.
   Он откупорил бутылку, но сам почти не притронулся к водке. Мария пила одна, под аккомпанемент громовых раскатов. Гроза началась так вовремя, будто небо и земля тоже решили, проявив свой бешеный норов, принять участие в готовящемся действе.
   В какой-то момент Теренс достал из шкафа маленький чемоданчик и положил его на кровать.
   - Не шевелись.
   Мария замерла. Он открыл чемоданчик и извлек из него две пары металлических хромированных наручников.
   - Раздвинь ноги.
   Мария подчинилась. По собственной воле она потеряла способность сопротивляться и покорялась, потому что хотела этого. Она понимала, что Теренс видит ее обтянутые длинными чулками бедра, черные трусики и может вообразить себе то, что скрывается под ними.
   - Встань!
   Она вскочила с кресла. И, пошатнувшись, поняла, что опьянела сильней, чем ей казалось.
   - Не смей смотреть на меня! Опусти голову! Ты не имеешь права поднимать глаза на своего господина.
   Прежде чем она успела опустить голову, тонкий хлыст, словно сам собой выскользнув из чемоданчика, щелкнул в воздухе.
   - Пей. Но голову не поднимай.
   Она выпила одну за другой три рюмки. Теперь это уже был не спектакль, а самая что ни на есть правда жизни - Мария потеряла контроль над собой. Она чувствовала себя неодушевленным предметом, орудием, но, как ни трудно было в это поверить, покорность давала ей ощущение полнейшей свободы. Нет, теперь она перестала быть наставницей и утешительницей, призванной выслушивать тайные признания и возбуждать - она вновь превратилась в девчонку из бразильского захолустья, раздавленную непомерной волей мужчины.
   - Разденься.
   Это слово прозвучало сухо, без малейшего оттенка вожделения - и потому, быть может, таило в себе невероятный эротизм. Почтительно склонив голову, Мария расстегнула платье и дала ему соскользнуть на пол.
   - Надеюсь, ты понимаешь, что вела себя плохо? Хлыст снова щелкнул в воздухе.
   - Ты будешь наказана. Как ты смела мне перечить? В твои-то годы?! Ты должна стоять передо мной на коленях!
   Мария начала было опускаться на колени, но хлыст опередил ее, впервые коснувшись ее тела и заставив замереть. Кожу обожгло, но следа как будто не осталось.
   - Разве я приказал тебе стать на колени? Приказывал или нет?
   - Нет. Новый удар.
   - Надо говорить "Нет, мой господин".
   И еще удар, И снова - жгучее прикосновение хлыста. На долю секунды в голове у нее мелькнуло - она может немедленно прекратить все это. А может предпочесть иное: может пойти до конца - и не ради денег, а ради того, что он сказал ей в их первую встречу: "Человек может познать свою суть, лишь дойдя до последней черты".
   Но все это было ново, сулило неизведанные ощущения. Это и было Приключение. Потом она решит, продолжать ли его, а в эту минуту она перестала быть той, у кого в жизни - три цели, той, кто зарабатывает деньги своим телом, той, кто знает художника, у которого в гостиной - камин и который рассказывает забавные истории. Здесь она не была ничем - а это было именно то, о чем она мечтала.
   - Сними с себя все. И походи по комнате, чтобы я мог тебя видеть.
   Не поднимая глаз, не произнеся ни слова, она повиновалась. Мужчина, смотревший на нее, не раздевался и был совершенно бесстрастен. Кто бы теперь узнал в нем того британца, с которым она так мило болтала по пути из "Копакабаны" в отель. Нет, теперь перед ней стоял прибывший из Лондона Улисс, сошедший с небес Тезей, завоеватель, ворвавшийся в самый безопасный на свете город, вломившийся в самую затворенную в мире душу. Мария сняла лифчик и трусики, чувствуя себя одновременно и беззащитной, и защищенной. Хлыст снова щелкнул в воздухе, не дотронувшись до нее.
   - Голову вниз! Ты будешь унижена, я сделаю с тобой все, что пожелаю. Поняла?
   - Да, господин.
   Ухватив ее за руки, он защелкнул на запястьях наручники.
   - Ты получишь сполна - это научит тебя приличному поведению.
   Открытая ладонь со звоном впечаталась в ее ягодицу, и Мария вскрикнула от боли.
   - А-а, не нравится? То ли еще будет!
   Прежде чем она успела сообразить, что происходит, рот ей зажал кожаный намордник. Он был устроен так, что не мешал говорить, и она могла произнести "желтый" или "красный", но чувствовала, что судьба ей - позволить этому человеку делать все, что ему заблагорассудится. Голая, скованная наручниками, с заткнутым ртом, и кажется, что по жилам течет не кровь, а водка.
   Новый звонкий удар по ягодице.
   - Не стой как истукан! Двигайся!
   Мария стала двигаться по комнате, выполняя звучавшие одна за другой команды - "стой", "направо", "сядь", "раздвинь ноги". Время от времени, без видимой причины на нее обрушивался хлесткий, звонкий удар - и, испытывая боль и унижение, которое было могущественней и сильнее боли, она оказывалась в каком-то ином мире, где не существовало больше ничего, и было в этом полном самоуничтожении, в потере собственного "Я", собственных желаний и воли нечто подобное религиозному экстазу. Одновременно нарастало и ее возбуждение, причем Мария сама не понимала, почему она так увлажнена.
   - На колени!
   Поскольку голова ее по-прежнему была смиренно и покорно опущена, Мария не могла видеть, что происходит рядом с ней, но все же заметила - или, верней, ощутила, - что где-то там, в другой галактике, на другой планете этот человек стал дышать прерывисто и тяжко, устав, очевидно, щелкать хлыстом и хлестать ее по ягодицам открытой ладонью, тогда как она чувствовала необыкновенный и с каждой минутой возрастающий подъем и прилив сил. Потеряв остатки смущения, она перестала скрывать, что получает наслаждение, застонала, взмолилась о ласке, о нежном прикосновении, но Теренс вместо этого подхватил ее и швырнул на кровать.
   Резким, грубым движением - но Мария знала, что оно не причинит ей ни малейшего вреда - он развел ее ноги в стороны и закрепил по бокам кровати. Скованные за спиной руки, раскинутые бедра, намордник на лице - когда же он наконец проникнет в нее? Разве он не видит, что она готова, что она изнемогает от желания служить ему, сделать все, что он пожелает, стать его рабыней, домашним животным, неодушевленным предметом?!
   - Хочешь, я раздеру тебя пополам? Мария видела - Теренс, приставив ко входу в ее влагалище рукоять хлыста, водит им вверх-вниз. В тот миг, когда он дотронулся до клитора, она окончательно утратила власть над собой. Она не знала, много ли времени прошло, не представляла, сколько длилось это сладостное истязание, когда внезапно случилось то, чего за все эти месяцы так и не могли добиться десятки, сотни мужчин, державших ее в объятиях, - и оргазм настиг и накрыл ее. Вспыхнул свет, Мария почувствовала, что влетает в какую-то черную дыру - не собственной ли души? - и что острая боль и страх перемешиваются со всепоглощающим наслаждением, которое уносит ее далеко за пределы всего виденного и изведанного. Она застонала, закричала, забилась на кровати, не замечая, как врезаются ей в запястья стальные браслеты наручников, а в лодыжки - кожаные ремни, неистово задергалась, именно потому что была фактически обездвижена, закричала, как никогда еще в жизни не кричала, именно потому что намордник глушил ее крик, и никто не мог слышать его. Неотделимое от боли наслаждение длилось, рукоять хлыста прижималась к клитору все сильнее, и оргазм хлынул из всех отверстий ее тела - изо рта, из глаз, из лона, из каждой поры на коже.

   Она лежала почти в беспамятстве, чувствуя, как плавно опускается все ниже и ниже. Рукоять хлыста исчезла, волосы ее были мокры от обильного пота, и чьи-то ласковые пальцы сняли с ее запястий наручники, отстегнули ремни, стягивавшие щиколотки.
   Некоторое время она оставалась неподвижна, в смятении не решаясь взглянуть на Теренса, потому что стыдилась самой себя, своих криков, своего оргазма. Теренс поглаживал ее по волосам и тоже тяжело дышал - но он не разделил с нею наслаждение и ни на миг не потерял самообладания.
   Мария всем своим нагим телом обвилась вокруг этого полностью одетого мужчины, измученного криками, приказами и постоянным контролированием ситуации. Теперь она не знала, что сказать, как поступить, но чувствовала себя так, словно кто-то надежно оберегал и охранял ее - ибо этот человек, открывший ей неведомую часть ее естества, был ее наставник и защитник. Она заплакала, а Теренс терпеливо ждал.
   - Что ты сделал со мной? - сквозь слезы спрашивала она.
   - То, чего ты хотела, чтобы с тобой сделали.
   Она подняла на него глаза, сознавая, что отчаянно нуждается в нем.
   - Я ни к чему не принуждал тебя, ничего не заставлял делать и ни разу не услышал слово "желтый"; ты сама вверила мне власть над тобой. Никакого насилия, ни грана шантажа - ничего, кроме твоей собственной воли. И хоть ты была рабыней, а я - твоим господином, власть моя заключалась лишь в том, чтобы вести тебя по направлению к твоей собственной свободе.
   Наручники. Кожаные ремни, захлестнувшие ноги. Намордник. Унижение, которое было острее и сильнее боли. И все равно - он прав! - она никогда прежде не испытывала такой полной свободы. Никогда прежде не ощущала в себе такой энергии, такой жизненной силы. Даже странно, что человек рядом с ней выглядит совершенно измученным.
   - А ты... достиг оргазма?
   - Нет, - отвечал он. - Господин существует для того, чтобы навязывать свою волю рабу. Наслаждение раба - радость для господина.
   Она впервые слышала такое, потому что и в жизни, и в книгах все обстоит иначе. Но она пребывала в фантастическом мире, где от нее исходил свет, а мужчина рядом казался тусклым и погасшим.
   - Иди, если хочешь, - сказал он.
   - Я не хочу уходить, я хочу понять.
   - Нечего тут понимать.
   Поднявшись во всей силе и красоте своей наготы, Мария наполнила два бокала вином, раскурила две сигареты и одну протянула ему - теперь они поменялись ролями: госпожа обслуживала раба в благодарность за наслаждение, которое он ей даровал.
   - Сейчас я оденусь и уйду. Но мне хотелось бы поговорить.
   - О чем тут говорить? Я этого хотел, и ты была великолепна. Я устал, а завтра мне возвращаться в Лондон.
   Он вытянулся на кровати и закрыл глаза. Мария не знала, заснул ли он на самом деле или притворяется, да это и не имело значения. Она с удовольствием выкурила сигарету, медленно допила свой бокал - все это стоя у окна и глядя на озеро. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь с того берега видел ее такой - голой, удовлетворенной, уверенной в себе.
   Потом оделась и вышла, не попрощавшись и не тревожась о том, что сама себе откроет дверь, ибо не была вполне уверена, что хочет вернуться сюда.

   А Теренс услышал, как хлопнула дверь, выждал некоторое время, чтобы убедиться - она не вернулась под тем предлогом, что забыла что-нибудь, - и лишь спустя несколько минут поднялся и снова закурил.
   "У девочки есть вкус", подумал он. Она сумела выдержать хлыст, хотя это - самое банальное, самое древнее и самое, пожалуй, невинное из всех видов мучительства. На мгновение ему вспомнилось, как впервые вступил с другим человеком в эту таинственную связь, возникающую, когда два существа хотят приблизиться друг к другу, но могут сделать это не иначе, как причиняя друг другу страдания.
   Там, за стенами этого гостиничного номера, миллионы супружеских пар, сами того не зная, ежедневно предаются таинствам садомазохизма. По утрам мужья отправляются на службу, вечером приходят домой, брюзжат и жалуются, всем недовольны, тиранят жену или сносят ее попреки, чувствуют себя глубоко несчастными - но при этом прочнейшим образом привязаны к своему несчастью, не подозревая, что довольно было бы одного движения, короткой фразы "Больше не хочу", чтобы избавиться от его гнета. Теренс испробовал это со своей женой, знаменитой английской певицей - он жестоко ревновал ее, устраивал ей сцены, днем горстями глотал транквилизаторы, а по вечерам напивался. Она любила его и не понимала, почему он так ведет себя; и он ее любил и тоже не понимал, чего ему надо. Казалось, что мучения, которые они причиняют друг другу, совершенно необходимы для их совместной жизни и составляют ее фундамент.
   Однажды некий музыкант - Теренс считал его человеком со странностями, поскольку в их экстравагантной среде тот производил впечатление чересчур нормального - забыл у них в студии книгу. Автора звали Леопольд фон Захер-Мазох, а называлась она "Венера карающая". Теренс начал перелистывать ее, увлекся, зачитался и обнаружил, что благодаря ей лучше понимает самого себя.
   "Красавица разделась и взяла хлыст на короткой рукояти с петлей, крепившейся на запястье. "Ты просил, - сказала она. - Я отстегаю тебя". "Сделай это, - прошептал ее любовник. - Я умоляю тебя"".
   Жена в это время репетировала за стеклянной перегородкой. По ее просьбе микрофоны, благодаря которым звукооператоры могли все слышать, были отключены. Теренс, решив, что она условливается с концертмейстером о свидании, отчетливо осознал - она довела его до безумия, - но уже так привык к страданию, что не мог больше обходиться без него.
   "Я отстегаю тебя, - говорила обнаженная женщина на страницах романа, который он держал в руках. - Сделай это, я умоляю тебя".
   Он был красив, занимал видное положение в компании, выпускающей компакт-диски, - почему же он обречен вести эту жизнь?
   Потому что ему это нравилось. Он считал, что заслуживает страданий уже хотя бы потому, что он не заслуживал милостей, которыми с излишней щедростью осыпала его судьба, - не заслуживал ни этих денег, ни славы, ни уважения. Осознав, что достиг в своей карьере точки, пройдя которую попадет в полную зависимость от успеха, он испугался, ибо уже не раз видел, как низвергаются люди с покоренных ими высот.
   Он прочел эту книгу - и эту, и все прочие, где говорилось о таинственной взаимосвязи боли и наслаждения. Жена обнаружила эти книги, нашла взятые напрокат кассеты и спросила, что все это значит, не болен ли он? Нет, ответил ей Теренс, это материал для новой, задуманной им работы. И добавил как бы невзначай:
   "Может, и нам с тобой попробовать?"
   И они попробовали. Поначалу - стеснительно и робко, рабски копируя руководства, отысканные в секс-шопах. Потом сделались смелей и изобретательней, рискованней и раскованней - и при этом оба чувствовали, что брак их становится все прочнее. Отныне они были не просто мужем и женой, но сообщниками в некоем тайном, запретном, предосудительном деле.
   Их эксперименты проявились и в искусстве - они придумывали новые костюмы, отделанные металлом и кожей. Жена, выходившая на эстраду в высоких сапогах, в чулках с подвязками, с хлыстом в руке, доводила публику до экстаза. Новый компакт-диск неизменно занимал первые места в хит-парадах - сначала в Англии, а потом начал триумфальное шествие по всей Европе. Теренса удивляло, почему совсем молодым людям оказались так близки его собственные фантазии, граничившие с бредом, и находил этому единственное объяснение: лишь так можно было дать выход подавленной страсти к насилию - выход бурный, шумный, но безобидный.
   Хлыст стал символом их группы: его изображали на майках, почтовых открытках, афишах, наклейках, его вытатуировали себе их поклонники. Хорошее образование, полученное Теренсом, побудило его к поискам истоков и корней всего этого - объясняя это явление, он лучше понимал себя.
   Нет, все было не так, как рассказывал он этой проститутке в их первую встречу, - нет, не кающиеся пытались отогнать моровую язву. От начала времен человек осознал, что страдание, принимаемое бестрепетно, - вот пропуск в свободу.
   И в Египте, и в Риме, и в Персии существовала убежденность, что, если человек пожертвует собой, он может спасти свою страну и весь мир. Когда в Китае случалось какое-нибудь стихийное бедствие, карали императора, ибо он представлял на Земле божественные силы. В древней Спарте лучших воинов раз в год с утра до вечера подвергали бичеванию в честь богини Артемиды, а толпа ободряла их криками, призывая воинов с достоинством сносить порку и терпеть боль, ибо она подготовит их к боям и походам. По завершении ритуала жрецы осматривали рубцы на спинах и по их расположению предсказывали будущее.
   "Отцы-пустынники", члены раннехристианской общины, возникшей в IV веке, собирались в Александрийском монастыре и стегали друг друга плетьми - так они отгоняли демонов и доказывали ничтожество плоти в духовном поиске. Жития святых пестрят подобными же примерами - Святая Роза бегала по саду, и колючие шипы терзали ее тело, Святой Доминик ежевечерне перед сном умерщвлял плоть бичеванием, мученики добровольно принимали медленную смерть на кресте или от клыков и когтей диких зверей. Все говорили, что преодоленное страдание способно даровать человеку религиозный экстаз.
   В 1718 году вышел в свет "Трактат о самоистязании", учивший тому, как обрести наслаждение через физическую боль и при этом не причинить себе вреда. К концу XVIII века по всей Европе существовали десятки мест, где люди страданием достигали блаженства. Сохранились свидетельства о королях и принцессах, которые приказывали слугам бичевать себя, а потом догадывались, что наслаждение не только в том, чтобы терпеть боль, но и в том, чтобы причинять ее, - хотя это более изнурительно и менее благотворно.
   И Теренс, покуривая сигарету, испытывал определенное удовольствие при мысли о том, что большая часть человечества никогда бы не смогла понять ход его мыслей.
   Он чувствовал себя членом некоего закрытого клуба, куда допускают лишь избранных. Он снова и снова вспоминал, как его супружество из постоянной муки стало истинным чудом. Жена знала, зачем он время от времени наведывается в Женеву, но это ее совершенно не беспокоило - скорее, напротив: она радовалась, что ее муж после недели изнурительных трудов получает там желанную разрядку.
   Он в полной мере понял девушку, только что покинувшую его номер, - почувствовал, как сблизились их души, хоть и сознавал, что еще не готов влюбиться в нее, ибо любил свою жену. Однако ему нравилось воображать себя свободным и холостым - это помогало мечтать о новой связи.
   Теперь остается самое трудное - надо сделать так, чтобы она превратилась в Венеру Карающую, во Владычицу, в Госпожу, способную унижать без жалости и наказывать без снисхождения. Если она сумеет пройти испытание, он откроет ей свое сердце.

[...]
   В тот миг, когда мне нечего было терять, я получила все. В тот миг, когда я перестала быть такой, как была, я обрела самое себя.
   В тот миг, когда познала унижение и полное подчинение, я получила свободу. Не знаю - может быть, нашло помрачение рассудка, может быть, это - сон, может быть, это никогда больше не повторится. Да, я знаю, что смогу прожить без этого, но мне хотелось бы вновь встретиться с Теренсом, повторить испытанное и пойти еще дальше.
   Меня страшила боль, но она была слабей, нежели унижение, и служила лишь предлогом. В тот миг, когда впервые за много месяцев - а сколько за это время было у меня мужчин и чего только не проделывали они с моим телом! - я испытала оргазм, то почувствовала - как ни дико это звучит, - что стала ближе к Богу. Я вспомнила его рассказ о моровой язве, когда флагелланты-кающиеся своим страданием выкупали спасение рода человеческого и в этом находили наслаждение. Я не хочу спасать человечество, или этого англичанина, или себя самое, - но я побывала там.

[...]
   Что ей делать с этим мужчиной, сидящим рядом с ней и жующим пиццу, которая, вероятно, не пришлась ему по вкусу? Убивать время, пока не настал час идти к нему домой? Когда он вошел в "Копакабану" и спросил, можно ли угостить ее, Мария хотела было ответить: нет, ей с ним не интересно, она нашла себе другого. Однако, с другой стороны, ей до смерти хотелось поделиться с кем-нибудь впечатлениями о прошлой ночи.
   Она попыталась обсудить это с теми девицами из "Копакабаны", которые занимались обслуживанием "особых клиентов", но ни одна из них не проявила интереса, потому что Мария была опытна, схватывала все премудрости, что называется, на лету и мало кто в "Копакабане" мог с ней потягаться. Ральф Харт, пожалуй, был единственным, кто способен был ее понять, - недаром же Милан и его называл "особым клиентом". Но глаза его светились любовью, и это осложняло дело - лучше уж промолчать.
   - Что ты знаешь о боли, страдании и огромном наслаждении?
   Вот и опять она не удержалась. Ральф отставил тарелку с пиццей.
   - Все. И это меня не интересует.
   Он ответил без промедления, будто был готов, что она спросит. И Мария оторопела: как, оказывается, об этом, кроме нее, знает весь мир? Боже милостивый, что же это за мир такой?
   - Я познал одолевающих меня демонов и сгущающуюся вокруг меня тьму, - продолжал Ральф. - Я погрузился на самое дно, я испробовал все - и не только в этой сфере, но и во многих других. Когда мы виделись с тобой в последний раз, я сумел достичь последней черты, но не через страдание, а через желание. Я опустился на дно собственной души и теперь знаю, что есть в этой жизни еще много, много прекрасного.
   Он хотел добавить: "И ты - в том числе, а потому, пожалуйста, сверни с этой дороги", однако не решился. Он вызвал такси и попросил отвезти их на берег озера, где когда-то давно - целую вечность тому назад - они гуляли в день знакомства. Мария удивилась, но промолчала: подсознательно она чувствовала - ей есть что терять, хотя разум ее по-прежнему сладко туманился от случившегося накануне.
   Она очнулась от этой истомы лишь в тот миг, когда они оказались в саду, расположенном на берегу озера. Еще стояло лето, но ночи были холодные.
   - Зачем мы сюда пришли? - спросила Мария. - Чувствуешь, какой сильный ветер? Меня продует.
   - Я много думал о том, что ответил тебе на вокзале. Страдание и наслаждение. Сними туфли.
   Она вспомнила, как один из ее клиентов тоже попросил ее об этом и испытал острый прилив возбуждения при одном взгляде на ее босые ступни. Неужели Приключение никогда не оставит ее в покое?
   - Я простужусь, - заупрямилась Мария.
   - Делай, что тебе говорят, - с не меньшим упорством настаивал Ральф. - Мы пробудем здесь недолго, замерзнуть не успеешь. Верь мне, как веришь себе.
   Мария без всякого на то основания поняла, что он хочет помочь ей - не потому ли, что вдосталь и досыта испил горечи и теперь не хочет, чтобы и ей пришлось делать то же. Но она не нуждалась ни в чьей помощи, ей нравился обретенный ею новый мир, где страдание оказывалось не горестью и не бедствием. Мысли ее обратились к Бразилии: там невозможно будет найти человека, который разделит с ней эту новую вселенную, а поскольку Бразилия была важнее всего прочего, Мария повиновалась и сбросила туфли. Мелкие камешки, усыпавшие дорожку, тотчас разорвали ей чулки. Ну и черт с ними, куплю другие.
   - И жакет - тоже.
   И на этот раз она могла бы сказать "нет", но с прошлой ночи в нее вселилась странная радость от возможности сказать "да" всему, что встречалось ей на пути. Она повиновалась и не сразу ощутила холод, но уже через несколько минут заметила, что продрогла.
   - Пойдем. Поговорим.
   - Я не могу идти - здесь сплошные острые камни.
   - Именно поэтому и надо идти: я хочу, чтобы ты чувствовала, как они впиваются в твои ступни, чтобы ощутила боль, потому что ты должна ощутить - как я ощутил когда-то - страдание, отделенное от наслаждения. Я должен вырвать его из твоей души.
   "Ничего ты не должен, оно мне нравится", чуть не сказала Мария, но, промолчав, медленно зашагала вперед, и уже очень скоро ступни стало жечь от холода и острых камней.
   - Одну из моих выставок устроили в Японии, и я попал туда как раз в то время, когда был полностью погружен в то, что ты называешь "страдание, унижение, огромное наслаждение". В ту пору я был уверен, что обратного пути нет, что мне суждено увязать все глубже и что мне не остается ничего другого, как только истязать и подвергаться истязаниям.
   В конце концов, все мы рождаемся с сознанием своей вины, страшимся, когда счастье оказывается чем-то вполне возможным, и умираем, желая наказать других, потому что всю жизнь чувствовали себя бессильными, несчастными и не оцененными по достоинству. Расплатиться за свои грехи и иметь возможность покарать грешников - это ли не наивысшее удовольствие? Да, это великолепно. Мария шла рядом с ним, но боль и холод мешали ей вникать в смысл его слов, хоть она и пыталась прислушиваться.
   - Сегодня я заметил у тебя на запястьях следы от наручников.
   Наручники! Чтобы скрыть их, она надела несколько браслетов - не помогло: наметанный глаз непременно заметит все, что ему нужно.
   - И вот что я тебе скажу: если все, что ты испытала недавно, заставляет тебя решиться на этот шаг, не мне тебя останавливать, но знай - ничего из этого не имеет отношения к истинной жизни.
   - О чем ты?
   - О боли и наслаждении. О садизме и мазохизме. Назови, как хочешь. Так вот, если ты по-прежнему убеждена, что это и есть твой путь, я буду страдать, вспоминать о своем желании, о наших встречах, о том, как мы шли по Дороге Святого Иакова, и о том свете, который исходил от тебя. Я сохраню где-нибудь твою ручку и всякий раз буду вспоминать тебя, разжигая камин. И, разумеется, больше не стану искать встреч с тобой.
   Марии стало страшно, она поняла - пора на попятный, надо сказать правду, перестать притворяться, что знает больше, чем он.
   - Недавно - а вернее, вчера - я испытала то, чего не испытывала никогда в жизни. И меня путает, что самое себя я смогла бы встретить, дойдя до крайнего предела падения.
   Ей было трудно говорить - зубы стучали от холода, болели босые ноги.
   - На моей выставке - а проходила она в городе, называющемся Кумано, - появился некий дровосек, - снова заговорил Ральф, будто не слыша сказанного ею. - Мои картины ему не понравились, но, глядя на них, он сумел отгадать то, чем я живу, то, какие чувства испытываю. Назавтра он пришел ко мне в гостиницу и спросил, счастлив ли я. Если да - могу продолжать делать, что мне нравится. Если нет - надо уйти и провести с ним несколько дней.
   Он заставил меня - как я сейчас заставляю тебя - пройти босиком по острым камням. Заставил страдать от холода. Он заставил меня понять прелесть боли, если только боль эту причиняет природа, а не люди. Эта тысячелетняя наука называется Шуген-до.
   Еще он сказал мне, что жил на свете человек, не боявшийся боли, и это было хорошо, ибо для того, чтобы владеть душой, надо выучиться сначала овладевать своим телом. И еще сказал, что я использую боль неправильно, не так, как надо, и что это плохо. Очень плохо.
   И то, что невежественный дровосек считал, будто знает меня лучше, чем я сам себя знаю, раздражало меня и в то же время вселяло в меня гордость - оказывается, мои картины способны в полной мере передать все, что я чувствую.
   Острый камешек рассек ей кожу на ноге, но холод был сильнее боли, и тело Марии словно погрузилось в спячку, она с трудом могла следить за ходом мысли Ральфа Харта. Почему на этом свете, на белом, на Божьем свете людям интересно только страдание, только боль, которую они ей причиняют?! Священную боль... боль наслаждения... боль с объяснениями или без, но неизменно и всегда - только боль, боль, боль?..
   Порезанной ступней она наступила на другой камень и с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть. Поначалу она изо всех сил старалась сберечь и сохранить целостность своей натуры, власть над собой - все то, что Ральф называл "светом". Но теперь шла медленно, голова ее кружилась и к горлу подкатывала тошнота. Не остановиться ли, ведь все это бессмысленно, подумала она - и не остановилась.
   Она не остановилась, потому что была самолюбива - она будет идти босиком столько, сколько понадобится, не век же длиться этому пути. Но внезапно еще одна мысль пересекла пространство: а что, если она не сможет завтра появиться в "Копакабане", потому что ноги разбиты в кровь или потому что простынет, заболеет и сляжет в жару? Она подумала о клиентах, которые напрасно будут ее ждать, о Милане, который так ей доверяет, о деньгах, которых не заработает, о фазенде и о гордящихся ею родителях. И тут же страдание оттеснило все эти мысли на задний план, и она - нога за ногу - двинулась вперед, неистово желая, чтобы Ральф Харт, заметив, каких неимоверных усилий ей это стоит, сказал - ну, хватит, надевай туфли.
   Однако он казался безразличным и далеким, будто считал, что только так и можно освободить Марию от того неведомого ему, что увлекло и обольстило ее, оставив следы более заметные, чем стальные браслеты наручников. Она же, хоть и знала, что Ральф пытается помочь ей, хоть и старалась преодолеть себя, не сдаться и показать свет своей воли, своей силы, так страдала от боли, что ничего, кроме боли, уже не оставалось, боль вытеснила все мысли - и высокие, и низменные - заполнила собой все пространство, пугая и заставляя думать, что есть предел, достичь которого Мария не сможет.
   И все же она сделала шаг.
   И еще один.
   А боль теперь, казалось, заполонила всю душу и ослабила ее, ибо одно дело - разыграть небольшой спектакль в номере первоклассного отеля, где на столе стоят икра и водка, а меж твоих раскинутых ног гуляет рукоять хлыста, и совсем другое - дрожа от холода, идти босой по острым камням. Мария была сбита с толку: она не могла даже обменяться с Ральфом ни единым словом, и вся ее вселенная состояла теперь из этих маленьких режущих камешков, которыми выложена петляющая меж деревьев тропинка.
   И когда она думала, что больше не выдержит и сдастся, ее охватило странное ощущение: вот она дошла до края, до предела - а за ним оказалось пустое пространство, где она парит над самой собой, не ведая собственных чувств. Не это ли ощущение испытывали, бичуя себя, "кающиеся"? На полюсе, противоположном боли, открылся выход на иной по сравнению с сознанием уровень, и не стало места ни для чего другого, кроме неумолимой природы и ее самой, неодолимой Марии.
   Вокруг нее все превратилось в сон - этот скудно освещенный сад, темная гладь озера, ее безмолвный спутник, несколько прохожих, не обративших внимания на то, что она идет босиком и еле передвигает ноги. От холода ли, от страдания - но Мария внезапно перестала чувствовать свое тело, впала в состояние, где нет ни желаний, ни страхов, и вообще ничего, кроме какого-то таинственного... да, таинственного умиротворения. Оказывается, боль - это не последний предел: она способна идти еще дальше.
   Мария подумала о всех тех, кто страдал, не желая страдать и не прося о том, чтобы им причиняли страдания, а она вот поступила наоборот, хотя теперь это уже не имело никакого значения - она вырвалась за рамки своей плоти, перешла границы тела, и у нее осталась только душа, "свет", некое пространство, кем-то когда-то названное Раем. Есть такие страдания, позабыть которые удается, только когда удается превозмочь терзающую нас боль, а вернее - воспарить над ней.
   Последнее, что она помнила, - Ральф подхватил ее на руки, укутав своим пиджаком. Должно быть, она лишилась чувств от холода, но и это не имело значения: она была довольна, она ничего не боялась. Она победила. И не унизилась перед этим человеком.

© Пабло Коэльо.